girl

(no subject)

Это случается раз в девяносто лет; черная птица садится на край колодца. Солнце палит, заставляя траву гореть. Женщина плачет, на свет порождая монстра. Черная птица в клюве держит цветок - ветку жасмина, душистого и живого. На тротуарной плитке алеет сок спелой малины, раздавленной под подковой. Ворон взлетает, врезаясь в воздушный поток. Ветер дрожит и мягко щекочет крылья. Город, подставив солнцу нагретый бок, стонет под тяжестью башен, угрюмо-пыльных.

Через границу, туда, где поет июль. К старому кладбищу и кованным воротам. В треснувшем мраморе - дыры, следы от пуль. Сторож кладбищенский прячет в кулак зевоту. Мерно шагает процессия, гроб на плечах. К свежей могиле, вырытой в воскресенье. Гроб опускают, (и кто-то начал кричать), крышка откинута, шепчет псалом священник. Тело укутано в саван, как в кокон, легко ветер целует морщинистые ладони. Ворон кружит, неистово бьет крылом, перья скрипят и воздух протяжно стонет. Тихой покойницы кто-то целует лоб, и на лице ее - сонная безмятежность. Ворон роняет из клюва душистый цветок, прямо на грудь, укрытую под одеждой.

Это случается раз в девяносто лет; небо из озера черпает теплую воду. Тенью по коже рисует неяркий свет, лунное яблоко катится с небосвода.
Он улыбается ей невесело, краешком рта, пальцы скользят по ключицам, лаская кожу. В горло врезается твердая, острая сталь, каждый глоток чуть слышен и осторожен. Выдохи их бесшумны, как ультразвук, катятся с нёба, скрываясь в чужой гортани. Влажный язык касается чужих губ. Их силуэты тонут в густом тумане.
Утром он накрывает ее плащом, глядя, как слабо трепещут ее ресницы. Пальцы скругляются в когти, врезаясь в дёрн.
Он превращается в черную-черную птицу.

Это случается раз в девяносто лет; он наблюдает за тем, как она взрослеет. Знает, какой пирог она ест на обед, сколько пятерок в тетради, следов на шее. Знает, какой мальчишка в нее влюблен, что ненавидит кофе и пьет какао. Все ее платья, (кружево, бархат и лён), туфли, заколки и сотни цветных булавок. Знает, что как и прежде любит жасмин, (так же, как в жизни до. Как и в жизни после). Он для нее ничтожен, почти незрим - черная птица, с взглядом стеклянно-острым.
Это случается в каждом из ста веков; он наблюдает за тем, как она стареет. И каждый день приносит душистый цветок, ветку жасмина снова кладет под дверью. Цикл непрерывен, к ней тихо подходит Смерть, острым ножом отделяя душу от тела. Ворон садится на гибкую, тонкую ветвь, не отпуская из сердца ослепшую веру.
Он провожает ее до последних границ. Песни стихают, сгорают церковные свечи. Небо касается мягких ее ресниц. Ворон, не глядя в глаза, тихо шепчет:
''до встречи''.

И когда она вновь возрождается в теле дитя,
он наблюдает за ней сквозь оконные стекла больницы.
Чтобы, как феникс из пепла, воскреснув, опять,
в тысячный раз,
беспощадно
в нее
влюбиться.
(с)


girl

(no subject)

Была такова сестра - что мне про неё сказать? Как мне оправдать её, хотя бы перед собой? То жгучая, словно йод, то горькая, словно боль, то светлая, как печаль, бродила она в холмах, на хрупких её плечах клубочком свернулась тьма. Сестра моя - волчий сон - могла не бояться тьмы и в чаще глухих лесов, и в долгую ночь зимы: за нею вслед шёл огонь, укрыв её, как крылом, и каждый, кто нищ и гол, мог греться её теплом.
Да только кому нужны подобные чудеса? Ей прочили роль жены, свой домик и тихий сад и парочку дочерей, красой, непременно, в мать.
Вот только судьбы черней не сыщешь; не жизнь - тюрьма. Сестра моя - лунный свет - пыталась себя смирить, но те, кто с огнём в родстве, мятежно, как он, горит и ради своей любви не могут себя сломать - исчезнут, как ни зови, забудут отца и мать, уйдут в тишину, в холмы на той стороне реки, где камень росой омыт, их примут - любых, таких, какие по сути есть, их встретят - вином, венцом, и больше ни страх, ни лесть им не омрачит лицо.
Сестра моя - жар огня - покинула нас в Самайн и скрылась в густых тенях... (с)
girl

(no subject)

У этих людей, к которым, я, к сожалению, принадлежу, больше таланта ощущать боль, чем ощущать радость; дыхание и сон, еда и пищеварение и все простейшие животные отправления скорее им доставляют боль и труд, чем удовольствие. Но поскольку они тем не менее , следуя воле природы, инстинктивно стараются утверждать жизнь, считать боль благом, не складывать оружия, люди эти необыкновенно охочи до всего, что может немного развеселить, немного осчастливить и согреть, и придают всем этим славным вещам такую ценность, которой те не обладают для людей обыкновенных, здоровых, нормальных и работящих. Природа создает этим путем даже нечто весьма сложное и прекрасное, к чему почти все люди питают известное уважение, - юмор. Ведь в тех страждущих, в тех слишком мягких, слишком неловких, слишком падких на развлечения, жаждущих утешения людях возникает порой то, что называют юмором, кристалл, который растет только в глубокой и длительной боли и который все-таки принадлежит к лучшему, что создало человечество. Этот юмор, придуманный страждущими для того, чтобы они могли все-таки выносить и даже славить тяжкую жизнь, забавным образом действует на тех, других, здоровых, нестраждущих, всегда как своя противоположность, как взрыв безудержной жизнерадостности и веселости; здоровые хлопают себя по ляжкам и ржут и бывают всегда озадачены и немного обижены, читая время от времени новости вроде той, что очень любимый и преуспевающий комик Икс непонятным образом с тоски утопился. (с)
girl

(no subject)

...Если я научусь бесчувствовать, льдом обрастая,
запасусь разрушительной скопленной злостью,
кто покажет тебе, что любовь до сих пор святая,
даже если ломает кости?

Кто покажет, что плакать не стыдно огнём опалённым,
улыбаться находке для вечно искавших ответы. (с)
girl

(no subject)

Как-то раз я ходила замуж, сглупу – за приличного человека. Институт брака был закончен, и теперь я знала о себе две вещи: замуж я больше не пойду, никогда, нет, и не просите, и – да – я люблю негодяев. И это мой осознанный выбор.(с)

girl

(no subject)

говорят, в Индонезии древний обычай силён: если вдруг человек устаёт от привычного "я", можно выбрать другое имя, целей по краям, представляешь, любое из всех всевозможных имён. по-японски мне имя Охико - "великий огонь", я пойду и зажгу фонари в самых чёрных сердцах, я умру Росомахой в Лесу Золотого Скворца, когда листья дубов укрывают ноябрьский склон.

я хочу прекратиться по графикам, улицам, дням, чёрной тушью закрасить лицо, изувечить язык. если ты меня знаешь, то в курсе, что я - черновик, мне пора уходить и себе доказать меня. ночь над фьордом, голос столиц и кладбищенский смог мне подскажут какой я на деле, зачем я пришёл. попрошусь быть волной, омывающей каменный мол, я взмолюсь быть землёй самых дальних, поросших дорог.

я неправильный, я на изнанку, я вспять и назад.
мой единственный дар в этой данности неприменим.


я умру в Галлифрее, закрой мои звёзды-глаза, мы никак не хотели родиться такими людьми. в понедельник прибудет состав до приморских дорог. "я умру Атлантидой" - смеюсь, ожидая вагон.

а ты скажешь врачам: "до последнего верил, что смог
изменить свою душу, бедняжка, Великий Огонь".
(c)
Дарья Соль